Виктор Костригин: Три жизни одного человека

В истории нашей литературы есть особая, тихая, но от того не менее значимая категория писателей. Это не те, кто гремел манифестами с трибун или создавал монументальные эпопеи по заказу издательств. Это люди, для которых перо было таким же рабочим инструментом, как плуг, телефонный аппарат связиста или директорская печать. Они писали не ради славы, а потому что молчать было невозможно. Слишком много правды, слишком много боли и слишком много невысказанной любви к родной земле копилось в их душах.

На фото: Заметка в газете «Вперед» от 17 мая 1980 года. На снимках: В.И.Костригин (слева) и его боевой товарищ М.И. Смотраков. Залп «катюш» перед Кишиневской операцией. 

Статья на День Победы

При просмотре архива газеты «Вперед» в номере за 9 мая 1980 года привлекла внимание статья «Грозные залпы» с воспоминаниями участника Великой войны Виктора Ивановича Костригина, секретаря первичной партийной организации и главного агронома отделения Казанского конезавода, расположенного в Званке. Его имя сегодня может быть знакомо не каждому читателю нашей газеты, но его судьба — словно слепок эпохи. 

Кто он такой? Гвардии рядовой, прокладывавший связь под огнем в боях за Вену? Директор совхоза, сумевший поднять хозяйство в тяжелые послевоенные годы? Или тонкий лирик, автор пронзительных рассказов о женской доле и фронтовой дружбе? Он был всем этим сразу. И в этом единстве — ключ к пониманию его личности. 

Чтобы рассказать о войне, мы предоставим слово самому Виктору Ивановичу, цитируя его воспоминания. Сами же расскажем о его жизни и труде в мирное время.

Виктор Костригин родился 1 ноября 1924 года в с.Щербеть Спасского кантона ТатАССР. До войны закончил 6 классов, что позволило ему на фронте стать связистом. Призван 21 августа 1942 года. Ему еще даже не исполнилось 18 лет. 

Грозные залпы
(воспоминания В.И. Костригина)

Мне довелось воевать в гвардейско-минометных частях в качестве связиста телефониста. Осенью 1942 года я служил в 193-м запасном стрелковом полку в городе Шуя Ивановской области. Как-то в конце ноября прошел слух, что из нас будут отбирать в гвардейские части. Тогда я был восемнадцатилетним юнцом, низкорослым и щуплым, ремень вокруг живота обертывался два раза. И хотя я до этого уже успел побывать на фронте и хлебнуть горьких слез отступления, но боевого опыта имел мало и, конечно, никак не рассчитывал попасть в гвардию. И, не знаю, почему, но, когда на другой день нас выстроили и стали выкликать по списку, я оказался в числе первых.

Привезли нас в Горький, и после тридцатикилометрового марша мы оказались в 1-й учебной гвардейско-минометной бригаде. На другой день нас разбили по батареям, взводам и отделениям и сразу же повезли на занятия. В лесу, на расчищенной поляне, стояла покрытая брезентом машина, а рядом– конный передок с вальками и с какими-то непонятными приспособлениями. По команде сержанта мы сняли с машины брезент, и один из наших солдат иронически заметил: 

- Вот это телега! 

Все засмеялись, а сержант многозначительно прикашлянул и ответил: 

- Установка БМ-8 смонтирована на шасси машины ГАЗ-АА, предназначена для поражения боевой силы и техники противника, фронтовики эту «телегу» очень уважают и прозвали ее «Катюшей».

Спустя месяца полтора, закончив курс огневика, мы прибыли в Москву, а отсюда в 6-ю гвардейско-минометную дивизию, и в феврале выехали на Северо-западный фронт, где тогда шли бои по ликвидации Демянского плацдарма. В конце апреля 1943 года дивизия, выполнив свою боевую задачу, возвратилась в Москву, где формировались новые минометные бригады. 

Я был зачислен во взвод связи батареи управления 28-й гвардейско-минометной бригады, которая отправлялась на 3-й украинский фронт. 3-й украинский вел наступление через Кривой Рог и Николаев, с тем, чтобы выйти к Черному морю и тем самым отрезать группировку немецких войск, удерживающую Крым и низовья Днепра южнее Запорожья. После тяжелых и кровопролитных боев были освобождены: Апостолово, Кривой Рог, Новый Буг. Войска резко повернули на юг, в сторону Николаева. 

Над немецкой армией стал витать призрак Сталинграда. С отчаянием обреченных немцы кинулись на запад. Страх окружения у них был настолько велик, что они рвались вперед, невзирая ни на какой огонь. Особенно тяжелые бои разгорелись под Явкино и Новополтавкой: здесь были навалены горы трупов в буквальном смысле этого выражения, некоторые деревни по нескольку раз переходили из рук в руки и были стерты с лица земли. Не раз немцы прорывались на огневые позиции, и наши огневики вступали в рукопашные схватки.

Родная земля

Демобилизовавшись в 1947 году, гвардии рядовой Костригин вернулся в родные края. Грудь 22-летнего солдата украшали медали «За боевые заслуги», за взятие Вены и Будапешта, за освобождение Белграда. Он как в песне – прошел половину Европы, видел многие европейские столицы. Но главное, что он узнал на войне - цену родной земли, политой кровью, и цену хлеба, выращенного женскими, вдовьими руками. Чтобы страна оправилась от войны, зажила счастливо, нужно было восстановить города, поднять деревню. И он пошел учиться на агронома.

Если на войне он учился выживать и побеждать врага, то в институте он учился побеждать стихию, засуху, болезни растений и низкую урожайность. Уже сформировавшимся специалистом он вернулся в родной Куйбышевский район, принес в только что созданный совхоз «Краснослободский» передовые, научные методы хозяйствования. Вскоре ему доверили самостоятельный участок – он стал управляющим Красновальского отделения. Агроном по образованию и в душе, Костригин не был кабинетным начальником, он выходил в поле, щупал почву, оценивал всходы. Когда встал вопрос о новом директоре совхоза – была предложена его кандидатура.

Сведения о работе совхоза спустя много лет приходится собирать по крупицам. Но, как рассказывает уроженец села Красная слобода, сам впоследствии работавший главным агрономом совхоза – Николай Алексеевич Захаров – совхоз «Краснослободский» был сильным, на хорошем счету, активно развивал растениеводство и молочное животноводство. На ранних этапах было и коневодство. Многие передовики добивались хороших результатов, получали ордена. Помнит Николай Алексеевич и директора Костригина, хотя в те времена был еще школьником. 

А вот книг Виктора Ивановича не помнит. В те времена Костригин еще только делал первые пробы пера. Первые его публикации в журналах появились в 1950-е годы — рассказы «В дороге» (1951) и «Тревожный год Гурьяна Фёдоровича» (1961). Но настоящий голос писателя зазвучал в 1963 году, когда вышла его первая книга «Страда». Название говори само за себя: это была проза о тяжком, изнурительном, но святом труде землепашца.

Грозные залпы. Плацдарм.
(воспоминания В.И. Костригина)

Наши войска подошли к Днестру и освободили Одессу. Начались бои за форсирование Днестра. Нам довелось защищать занятый плацдарм на участке Григориополь-Ташлык. Отсюда — самое ближайшее расстояние до Кишинева. Размеры плацдарма были 10—12 километров по фронту и 4—5 километров в глубину. Он простреливался на всю глубину и во всех направлениях. К тому же все господствующие высоты находились у немцев.

Вместе с двумя разведчиками и лейтенантом, командиром взвода, я находился на наблюдательном пункте, расположенном в блиндаже. Блиндаж был добротный, но выходом он был обращен в сторону немцев. Ночью немцы пошли в наступление. С рассветом бой усилился. С КП комбрига требовали докладывать обстановку через каждые 10—15 минут. Но напрасно лейтенант метался у своей стереотрубы: в дыму ничего не было видно. И доклад был один — немцы ведут сильный огонь.

И вдруг связь оборвалась. Лейтенант приказал мне не переставать вызывать КП, а разведчиков послал исправить линию связи. Раздался страшный грохот прямо над головой. Меня оглушило, лейтенант оказался убитым. Самое страшное на войне, в бою, это когда остаешься один, без связи, в полном неведении, без чувства локтя товарища. Я заметался по землянке, не зная, что делать. Страх неведения заставил меня выглянуть на волю. 

Метрах в двадцати прямо на землянку шел немецкий танк, а за ним бежали солдаты. Я бросился назад и плотно прижался к стене возле самой двери. Танк прогрохотал мимо. Немец просунулся в дверь и автоматной очередью прострочил по стенам. На мои сапоги посыпались стреляные гильзы. Решив, что блиндаж очищен, немец убежал. Я же, совладав с собой, стал прорываться к своим в сторону Днестра. 

Возле берега, не разглядев в дыму, чуть не наскочил на немецкий танк: сзади его башни выбивалось пламя и черный дым, из люка карабкался танкист. Не целясь, я дал очередь, сам же бросился вправо и влетел в воду. 

Днестр кипел, вода мутно зеленоватыми столбами взметывалась вверх и обрушивалась на меня сплошными потоками, мне все время казалось, что я иду ко дну, но каждый раз снова выплывал на поверхность и снова погружался в воду. Но вот мои ноги почувствовали дно, один рывок, и я оказался у берега. Тут взрывная волна ударила меня в грудь и выбросила на берег. 

Опомнившись, я встал на ноги и заметил, что правый рукав моей гимнастерки темнеет, по мокрой руке растекалась кровь, а мимо меня уже бежали солдаты с лодками, досками, пучками хвороста, они бросались в воду и направлялись на тот берег, меня же подобрали санитары, и через несколько часов я был в медсанбате.

Спустя много лет, мне довелось прочитать об этом бое в мемуарах прославленного Маршала Советского Союза В.И. Чуйкова: В своей книге «Гвардейцы Сталинграда идут на запад», он пишет: «10 мая, в 2.50, началась артподготовка по нашему переднему краю и глубине обороны. После сорокаминутного интенсивного артогня, поддержанные авиацией, двинулись в атаку пехота и танки противника. Это наступление было для нас внезапным… и создавалась угроза рассечения армии пополам, с выходом противника к переправе прямо с запада на восток. По прорвавшимся танкам и пехоте, был нанесен огневой удар бригадой реактивных минометов. Результат этого удара: несколько десятков танков были разбиты и сгорели, а пехота была или уничтожена или отступила. За день боя 10 мая было убито более 4 тысяч немецких солдат и офицеров, разбито и сожжено свыше 60 танков. В воздушных боях и зенитной артиллерией, сбито 15 самолетов противника».

Плацдармы на Днестре были удержаны и сыграли большую роль в дальнейшем наступлении 3-го украинского фронта. Пролежав две недели в санбате, я вернулся в свою часть: шла подготовка к новым боям, бригада получила новые боевые машины, БМ-31-12.

Грозные залпы. Ясско-Кишиневские канны.
(воспоминания В.И. Костригина)

За несколько дней до наступления (Ясско-Кишиневская операция, август 1944 года – одна из самых успешных в истории Красной Армии – прим. авт.) меня приняли в комсомол. В полосе боевых действий мне передали, чтобы я явился на КП командира бригады, здесь мне комсорг бригады вручил комсомольский билет, а начальник политотдела– пакет, и сказал:

- Этот пакет должен быть через полчаса у командира третьего дивизиона. Это приказ, но можешь считать его как твое первое комсомольское поручение.

За полчаса я одолел четыре километра, и вручил пакет командиру дивизиона, который вскрыл его, взглянул на часы и крикнул:

- Дивизион, к бою! Проверить проводку!

Через минуту сидевший в окопчике связист уже принимал доклады о готовности.

- Огонь, - сказал майор связисту, и тот, поочередно назвав позывные батареи, передал команду.

Раздался грозный гул, ряды установок окутались плотным дымом, мощные огненные стрелы пронзили воздух, сотни снарядов роем устремились в синеву неба, через несколько секунд земля глухо дрогнула и страшный грохот потряс все вокруг. Через несколько дней мы стали свидетелями окружения восемнадцати немецких и румынских дивизий, освобождения Кишинева, капитуляции Румынии. Затем фронтовые дороги привели меня в Болгарию, в Югославию, Венгрию и закончились в Вене.

Секешфехерварский узел

Один из эпизодов боевого пути гвардии рядового Костригина мы опишем не с его слов, а по свидетельствам архивных документов – это бои марта 1945 года в Венгрии, возле города Секешфехервар. Войска 3-го Украинского фронта сорвали последнее крупное наступление немцев у озера Балатон. Отразив удар 6-й танковой армии СС, советские войска 16 марта без паузы перешли в контрнаступление на Вену. Главный удар наносила 4-я гвардейская армия, которую поддерживала 28-я гвардейская минометная бригада.

17 марта 1945 года стало днем адского напряжения. Подошедшие немецкие резервы яростно контратаковали. Журнал боевых действий 4-й гвардейской армии фиксирует: противник вел огонь из 13 артиллерийских и 7 минометных батарей, а также 12 установок шестиствольных минометов. Расход боеприпасов врага достигал 5000 снарядов и мин в сутки — вдвое больше, чем в период их собственного наступления.

В этот день, под шквальным огнем, когда линия связи между штабом бригады и огневыми позициями дивизионов рвалась неоднократно, Виктор Костригин выполнял свою работу. Из наградного листа к медали «За боевые заслуги» (полученной 15 апреля 1945 года) мы узнаем детали:

«Тов. Костригин проявил мужество и отвагу... Когда во время артподготовки и выхода наших танков линия связи несколько раз подвергалась порыву ночью, тов. Костригин восстанавливал линию. 17 марта обстрелом реактивными снарядами противник неоднократно нарушал линию связи, но в момент обстрела, рискуя жизнью, восстанавливал линию связи, обеспечив вовремя дачу залпов и переговоров командира бригады с дивизионами».

Что скрывается за этими строками? Бригада участвовала в артиллерийском наступлении известном как «огневой вал». В этот момент необходимо было переносить огонь на следующий рубеж синхронно, чтобы противник не успел поднять голову и чтобы не навредить атакующим пехотинцам, которые шли сразу за «огневым валом». Для слаженной работы требовалась постоянная связь. Бригада также вела огонь по контратакующим танкам противника, что тоже невозможно без связи. Виктор Костригин просто находил и соединял оборванные провода. Но благодаря его усилиям на головы немцев обрушивалось море огня – новые БМ-31 стреляли не 82-мм ракетами (как «катюши» 1941 года), а 300-мм, обладавшими чудовищной поражающей силой.

Званка. Кони и кумыс.

В конце 70-х годов Виктор Иванович переехал в Пестречинский район, где на Казанском конезаводе стал главным агрономом, а впоследствии директором кумысного завода. Производство кумыса – дело сложное, затратное: нужен дояр, содержание цеха, реализация продукции, реклама, бутылки, этикетки. Тем не менее, как вспоминает Ильяс Сафин, который работал на предприятии зоотехником, «в 80-м году марийцы приезжали перенимать наш опыт, сейчас у них налаженное производство кумыса». То есть В.И. Костригин справился со своей задачей.

Работа на кумысном заводе стала для Костригина своеобразным возвращением к теме лошади, которая прошла через все его творчество. Вспомним рассказ «Малютка». Лошадь для него — не просто тягловая сила, а друг, партнер, символ свободы и жизни. Но одновременно через судьбу лошади, он показывает и судьбу человека на войне, судьбу всей страны.

Удивительно, но эти две ипостаси — директор и писатель — не конфликтовали в нем, а дополняли друг друга. Директор давал материал. Он видел характеры людей в работе, в стрессе, в радости урожая. Писатель давал глубину. Он не позволял директору очерстветь. Литература сохраняла в нем способность к сопереживанию, к видению красоты в обыденном. Опыт руководителя позволял ему избегать фальши. Он не мог написать неправду о труде, потому что сам знал ему цену.

В 1978 году в «Таткнигоиздате» вышел сборник его рассказов «Не шуми ты, рожь…» (название отсылает к стихотворению А. Кольцова, ставшему известной песней). Костригин стал членом Союза писателей Татарии, но оставался «своим» среди сельчан. В биобиблиографическом справочнике «Писатели Советского Татарстана» (1970) он отмечен как автор, глубоко знающий жизнь села.

В Званке он прожил последние годы жизни. Умер 12 октября 1986 года. Похоронен на сельском кладбище.

Долгий путь к дому

Наиболее полно творчество писателя отражено в книге «Долгий путь к дому», изданной в 1995 году к пятидесятилетию Победы. Десять лет прошло после его ухода. Изменилась эпоха, изменилась страна, но проза Виктора Костригина продолжала быть востребованной, потому что настоящее в искусстве вечно. Вы можете сами в этом убедиться - в приложении к статье на сайте мы прикрепим книгу в формате pdf. А пока не откажем себе в удовольствии представить те произведения, что в нее вошли.

Повесть «В переплетах войны» - это и есть долгая дорога к дому. Такой войны вы не знаете, она странным образом ускользнула от писателей и кинематографистов, воспевающих как героику, так и трагедию. Но именно такой война была для подавляющего большинства советских людей, которым не только нужно было приближать победу на фронте и в тылу, но еще и решать каждодневные бытовые задачи, которые вдруг стали неимоверно тяжелыми. Нужно было выживать в условиях, в которые человек (а герой повести обыкновенный парнишка-ФЗУ-шник) ни за что бы не попал, если бы его не швырнула туда война.

Через личную трагедию раскрывается антивоенный пафос в рассказе «Первый друг». Костригин показывает войну глазами юного связиста Ванюши и его старшего товарища Петьки Немченко. Петька пишет стихи о доме, о девушке с черными бровями, которая его ждет. Он отказывается вставить в стихи строку о крови, потому что для фронтовика слово «кровь» — это не метафора, а запах смерти, который сводит с ума. Смерть Петьки от снайперской пули в последний момент перед встречей с другом — это не героическая гибель, а нелепая, страшная утрата. Костригин показывает, что война убивает не только тела, но и души, обрывая самые тонкие нити человеческих связей.

Удивительно как Костригин вживается в душу своих персонажей: то он веден рассказ от лица военнопленного, хотя сам в плену не был. То от лица американского корреспондента, которого нелегкая занесла в деревню. Но самое удивительное, как проникает писатель в женскую душу. Рассказ «Черненькое — Беленькое» — это монументальный памятник женщине-труженице. Повествование ведется от лица колхозницы Марфы. Через ее глаза мы видим всю тяжесть военных лет: работу на ферме, ночные караулы, голод, ожидание похоронок. Образ соседки Дуньки Рябой — один из самых ярких в русской военной прозе. Дунька — грубая, матерящаяся, необразованная женщина. Но именно она, получив похоронку на мужа в последний день войны, демонстрирует силу духа, недоступную многим «интеллигентным» героям. Костригин не осуждает Дуньку. Он любит ее за эту первозданную, дикую жизнестойкость.

В книге вы найдете и такие берущие за душу, а порой заставляющие кататься от смеха, рассказы как «Пестряй», «Страда», «Гусак Кузька» и другие.

Виктор Костригин пришел в литературу не через литературные институты и не через шумные редакции столичных журналов. Он пришел туда из поля, из конюшни, из директорского кабинета, с совхозного двора, где пахло машинным маслом и свежим сеном. Его перо стало продолжением его рук, привыкших держать вожжи, телефонную катушку и плуг.

Центральная тема творчества Костригина — человек на войне и человек на земле. Для него эти две ипостаси неразделимы. Война для Костригина — это не парад Победы, а грязь, кровь, холод и потеря друзей. Земля — это не просто ресурс, а кормилица, требующая пота и любви.

Костригин был человеком советской эпохи, верил в коллектив, в справедливость, в силу труда. Но его вера не была слепой. Он видел недостатки, бюрократию, ложь (как в истории с Фомкой Корытовым, который симулировал смерть, чтобы избежать фронта). И он об этом писал честно.

Он очень любил свою землю и свой народ, и донес до нас их настоящий облик, их душу. Прочитав книгу Виктора Ивановича, вы лучше станете понимать свою страну, возможно взгрустнете о прошедшей эпохе, но главное – обретете уверенность, что этой страны, у этого народа есть будущее.